Тревогу принесли ночные Стрибожьи ветры. Чуть прилегла княгиня, отослав наперсницу из покоев, как с треском распахнулось окно и послышался стук птичьих крыльев. Заплясала под сводом косая, рваная тень — то ли голубь вспорхнул, то ли ворон линялый: заколебался и погас полуночный светоч. А птица во мраке ударилась о стену и сронила на пол серебряное зерцало. На звон да шум, ровно сокол, влетел в светлицу боярин княжии именем Претич, под потолком достал наручью непрошеную гостью, сбил и уж было вознамерился взять рукою добычу, но взлетела черная птица, вынесла слюдяной глазок в окне и прочь умчалась.

Боярин свечу затеплил и удалился за дверь, будто сам побитый. Княгиня же подняла зерцало, посмотрелась в серебряную проседь — суровая костистая старуха черно глядела: призрачный свет не таил и не скрашивал прожитых лет... А ветры Стрибожьи, весенние, теплые, ломились в терем, стучали в двери и окна, вздували первую зелень в кленовых деревах, будоражили лошадей на княжьей конюшне, играли волною по днепровским плесам и подгоняли в предрассветной сиреневой выси бесчисленные стаи перелетных птиц. И по тому, как все в мире оживало под этими благодатными ветрами, княгиня больнее ощущала свою мертвеющую плоть. Не ветви отсыхали, но сушило руки, воздетые к ветрам; не корни рвались, но тайные жилки в ногах деревенели, те самые. что насыщали тело сладкой истомой от всякого движения — будь то поступь царственная или удалая скачка на лошади горячей.

И не жук-древоточец точил сердцевину — тоска бесплодия грызла княгинину душу...

Лишь под утро унялись ветры и время было вставать, да пришел наконец мимолетный сон. И в серебряной глади зерцала явился княгине Вещий Гой, князь-тезоимец, именем Олег. Взял ее руку безвольную, вывел из терема, а тут подхватил их ветер, вознес над Киевом и в тот же час опустил на кручи у Днепровских Порогов.

— Отныне сей камень — престол тебе, — промолвил он. — Садись, позри, чем станешь володеть.

А камень тот венчал надпорожную скалу, и на восточной его стороне был начертан знак Владыки Рода, знак света — суть свастика. Княгиня не посмела ослушаться Вещего Гоя, приблизилась к камню и хотела уж воссесть на холодный престол, но вдруг пал с неба черный ворон, вцепился когтями в камень и крыла распустил.

— Прочь! Прочь! — прокаркал он. — Се мой престол! Княгиня отступила — чудно услышать человечий голос от дикой птицы! — но князь Олег взбодрил и вложил в ее руки тяжелый медный посох.

— Не бойся, дева, отними то, что принадлежит тебе. Сбей ворона! А посохом владей. Се дар тебе. Пришел твой час.

Взяла она посох и чуть не выронила — настолько вместе велик да тяжек, однако замахнулась на птицу.

— Поди же с моего престола, трупоядец!

Но туг ворон исполнился на княгиню, взъерошился.

— Я царствую на кручах! — дохнул он мертвечиной. — Уимись, жена. И посох брось. По силам ли тебе сия держава?

Княгиня оглянулась, ища поддержки Вещего Гоя, однако тезоимец исчез с днепровских круч, ровно и не бывало никогда. А ворон заклекотал, изрыгая вонь:

— Ступай-ка в Киев! И там сиди, старуха. Мне надобно убить тебя, да проку что? Я милую, брось посох и иди.

И тут он ухватился клювом за змейку, что венчала медный посох, и потянул к себе, да княгиня вдруг разгневалась, вырвала дар тезоимца у птицы.

— Да как ты смеешь? Казнить и миловать — удел князей. А ты всего лишь птица. И посему лети-ка с моих гор. Здесь русская земля! Земля живая. Тебе же пристало мертвечину клевать. Изыди вон!

Княгиня замахнулась посохом, однако ж ворон подобрал крыла и предстал смиренным голубем.

— Ну, не гневись, сестра, — заворковал благодушно. — Быть посему, уступлю Пороги. И полечу на киевские горы, в твой терем. Там выведу птенцов. А к исходу лета мои птенцы дадут свое потомство... Ты же стара, но все бездетна. В тереме пусто, и русская земля хоть и жива. да скудеет...

Княгиня ударила посохом о камень и высекла искры.

— Не смей тревожить раны!

— Помилуй, матушка, — взмолился голубок. — Ты же явилась на Пороги власти поискать над Диким Полем. Вот если бы наследника, дитя... А то владычества! Твой муж. князь Игорь, здрав еще, а ты уж править вздумала. Зачем тебе престол?

— Меня Олег сажал, — княгиня смешалась. — Мой теэоимец. руки водитель...

— Олег был Вещий князь,— проворковал голубь. — Да ведь он мертв!

— Но — я-то жива! И дух Олега вошел в меня с его именем.

— Жива, жива, — вдруг зашипел он. — И потому змея жива. Та, что ужалила Вещего Гоя!

— Змея жива?— изумилась княгиня.— Я зрела: тиуны сего ползучего гада забили в землю и рассекли мечами. — Рассекли... Да токмо на закате змея срослась! — голубь встрепенулся и запрыгал по камню-престолу. — И теперь сидит на твоем посохе. Позри! А знак сей означает смерть. Ты, матушка, взяла от князя Олега и имя, и дух... Ныне же вот и смерть от гада примешь.

Золоченый гад, озаглавивший посох, сидел, разинув пасть, и сверкал навостренный ядовитый его зуб. Но змеиный глаз был живым и теперь наливался холодной кровью...

Княгиня отшатнулась.

— Брось посох, — чаруя слух, прошипел голубь. — Брось его в воду, пусть же утонет гад в порогах, а ты вместе с этим знаком избавишься от рока... Ну, брось же, брось!

Она повиновалась чарам, замахнулась, чтобы швырнуть тяжелый дар Вещего Гоя в шумящие под скалами пороги и вместе с этим знаком погрузить на дно свой рок, однако в последний миг сквозь шум воды ей голос послышался:

— Се сон, княгиня, сон! Проснись!

Она встрепенулась, выронила из рук серебряное зерцало и проснулась от его звона. Над Киевом занималась заря в полнеба; другая половина, бирюзовая, была еще холодна и звездиста...

— Как жаль, — промолвила княгиня, — спросить не успела: к добру ли к худу сон?.. Иль к непогоде привиделся мне покойный тезоимец?

В тот миг у изголовья своего ложа княгиня узрела медный посох! Тот самый, что во сне привиделся: и золоченый гад щерил пасть, и заря кроваво играла в рубиновом оке...

— Сон-то в руку...

Страшась и дивясь, она огладила перевитую узорочьем медь и в сей же час пожелала изведать свой сон через гадалку на перстах. Придворная толковательница снов, сама спросонья, послушавши княгиню, глаза протерла и заворковала голубем:

— Твой князенька ныне с супостатом сразился. И ромеев одолел! Да много кораблей в море потерял и посему скорбит Великий князь, горько плачет о своих витязях. Черный ворон на каменном престоле — а равно и орел или иная птица — царь ромейский. Порог речной, шум воды — битва кровавая. А голубь, матушка, да еще шипящий — смиренная Ромея. Вот оплачет мертвых твой князь, возьмет добычу да скоро и на Русь прибежит.

— А чей же посох? — дивясь воскликнула княгиня. — В покои Претич никого не впустит... Откуда ж посох взялся?

— Чей посох — мне неведомо, — смешалась гадалка. — А означает он дальнюю дорогу Должно быть, князь спешит...

— Что посох — знак пути. и мне известно, — вздохнула княгиня. — Муж мой — воин и с мечом идет, но не с посохом, как странник или волхв.. < Ступай с моих глаз! Не утешила ты меня... Да кличь ко мне Карнаю, она — ведунья, авось и скажет, кто мне занес в покои знак.

Под брех собак собачьими же лазами в заплотах и окольными путями гадалка поспешила в Подол и после третьих петухов отыскала хоромину Карнаи.

— Поди скорей, княгиня призвала! Сон толковать. Я же слепая, взялась гадать и токмо разгневала...

Карная спрятала древний свиток в окованный сундук. ключом замкнула, печать наложила и поставила обережный знак.

— Мне ныне пора спать... Недосуг в княжьи хоромы ходить. Как подымусь, так и приду.

— А долго ли спать-то будешь? Ведунья бросила на горящие угли в противне сухое зелье, окурила жилище, затем свои руки.

— Верно, до заката... Иль как луна взойдет.

— Не стерпит, не дождется княгиня! Уже и сейчас гневлива...

— Куда уж, стерпит... Княгинин сон — сие ли диво? Пустой!..

— На сей раз — в руку!

Карная не спеша огни-сварожичи обратила в уголь, убрала в горшок-огницу, потянулась:

— Чего же—в руку?

— Да посох ей пришел! — испуганно промолвила гадалка. — В узорочье, но старый и змея золоченая. В изголовье стоял...

Волхвица старая, Карная, чуть огницу в воду не уронила.

— А ты сказала — сон! Не сон. а посох к ней явился! А сон при сем — пустой!

Обрядилась Карная в оборчатый белый плащ, окрутила волосы главотяжцем и заспешила в терем. О сне не спросила ни слова, а сразу к посоху бросилась. Повертела его в руках и так, и эдак, зелень ногтем поскребла, пугаясь коснулась змеиного жала.

— Не ведаю, — сказала наконец. — Знавала посохи... Сама ходила... А этот чей — ума не приложу... Кем подан был во сне?

— Да Вещим князем!

Карная посох отложила и замахала руками:

— Чур, чур меня!.. Ох, матушка, беда! Коль Вещий Гой подавал, знать. Вещему и принять. А ты — жена... Зачем же приняла? Сей посох предназначен мужу!

— Мое имя — Ольга. Я Вещим князем наречена, как муж.

— Уволь, княгиня, — попросила Карная. — Сие мне не под силу. Могу дождя накликать иль тучи усмирить... Беду навлечь на супостата. Поспорить с Перуном могу, когда он бьет дубы в Рощенье иль безвинных карает для забавы! А знаки сакральные — удел не мой.

— Хоть погадай! — взмолилась княгиня.

— Боюсь, неправда будет, кривда, — Карная задумалась. — Будет тебе дорога, долгий путь. Вручил Вещий Гой, чей дух и чье имя ты унаследовала, знать, путь сей — не земной... Увы, увы мне, княгиня! Темна я в сих делах, мне еще срок не пришел изведать Пути небесные, живу всего сто и двадцать лет... Ага! На посохе вон есть змея, а гад ползучий велит искать земного пути! Нет! Ума не приложу! Постой, постой... А не Валдай ли посох сей прислал? Волхв из чертогов Света?.. Опять помыслить, зачем он будет слать? К чему? Куда тебя вести, старуху? Года не те...

— Сама старуха! Сто и двадцать лет... А я вдвое моложе!

— Да будет, матушка, прости. Но и шесть десятков — совсем не мало, чтоб Валдай позвал...

— Во сне мне грезилось, как черный ворон оборотился голубем и зашипел: «Змея — знак твоей смерти», — поведала княгиня, сердясь.

— Пустое се, — отмахнулась ведунья. — Змея — мудрость земная, путь к сей мудрости, дальняя дорога... Нет, не возьмусь судить. Надобно волхва призвать, который ведает Пути земные и небесные. Кто хаживал тропой Трояна.

— Ну так зови!

— Покуда я доползу — изведешься, княгиня, — закряхтела Карная. — Тот волхв в Родне сидит. У трех дорог. меж трех камней... Кумир там есть, перст указуюший. Чародей ему служит. Пошли гонца!

Немедля гонец умчался в Родню, а княгиня и вовсе покой потеряла — заметалась от окна к окну, стуча посохом. То страх к сердцу подступит, ни жива, ни мертва, то от радости великой готова самую лютую обиду простить. На восходе солнца вышла во двор, и послышался ей лебединый плач в поднебесье. От птичьего клика затрепетала душа — готова была вослед полететь, да сколько ни смотрела, так и не увидела стаи перелетной. Но вдруг упало к ногам княгини белое перо. Подняла она перышко. зажала в руке и в терем поспешила. А там, ровно дитя малое, засмеялась, облобызала находку и спрятала под подушки. И сама прилегла, не выпуская посоха из рук. Будто и дверь не скрипнула, окошко не стукнуло — лишь ветерком лицо овеяло, и очутился возле ложа белый-белый старец в плаще, сотканном из лебединых перьев.

— Вставай-ка, матушка, пора. За тобой пришел. Княгиня изумилась:

— Кто ты, старче? Не волхв ли из Родни?

— Ни, матушка, — ответил он. — Я Гой еси, птичий данник.

— Чудно... Я не звала тебя. Зачем же ты явился? Мне надобно волхва...

— Не будет проку от него, — усмехнулся старец. — Знаю я волхва роднинского: слепой, глухой и горбатый.

Семнадцать лет ни света не видал, ни речи человеческой не слышал. На что тебе он?

— Сон вещий был, и с Вещим князем...

— Ужели вещий сон? — отчего-то развеселился нежданный гость. — Поведай-ка, авось я растолкую! Любо мне сны разгадывать! В былые времена частенько призывали, покуда молод был... То дочь боярская, то дочка купеческая. Уж я так растолкую, так!..

И засмеялся озорно, блудник старый!

— Ой, не верю я тебе, — усомнилась княгиня. — Больно смешливый ты и одет-то — перышки...

— Не смотри, во что одет! Знала б, что под одеждами! А по наряду не встречай, я птичий данник... Так что же привиделось тебе?

Старец вдруг запустил руку под подушку и вынул спрятанное перо. Княгиня отнять хотела, но гость непрошеный засмеялся, уворачиваясь, и в единый миг вплел перышко в свой плащ.

— Да как ты посмел? — возмутилась княгиня. — Верни перо!

— Как бы не так! — воспротивился старик. — Мое перышко, я обронил. Одежина поистрепалась, покуда к тебе шел... Ну, довольно веселиться. Ступай за мной!

Он вынул из котомки рубище и чудной кокошник. отороченный галочьими перьями, бросил в руки. От дерзости такой княгиня разгневалась:

— Явился незваным и мне указ чинить?! Изыди вон! Эй, тиуны!..

Гой-старец ничуть не устрашился:

— Ты хоть и княгиня, да птица-то не велика. Недосуг мне с тобою канителиться. Одевайся!

В этот миг в покои соколом влетел боярин Претич, покружил по светлице.

— Звала ли,княгиня?

— Звала, боярин! Выбей-ка из моих покоев гостя непрошеного!

Претич еще раз огляделся, недоуменно пожал богатырскими плечами:

Кого, матушка, выбить? Укажи!

Не выдержала княгиня, подломилась:

— Признаюсь, старче... Нельзя мне из Киева уходить! Кто встретит мужа из похода? Кто обласкает, взор его утешит?.. Знаю — наложница Креслава! Она, злодейка! Молода, красна!.. А я — старуха! С какими думами идти на реку Ра?

— Так я и знал! — сверкнул очами птичий данник. — Ты не хазар боишься. И не пустой престол причина... Запомни: Креслава — плоть земная, ей свой удел. Пусть тешит князя, на то она и наложница. А ты — жена! И рок тебе иной.

— Рок? Мой рок? Ужели час настал?.. Но я стара, — душа княгини захолодела от неясной тоски и страха. Рука сама собой потянулась к рубищу — сенные девки одевались краше...

— Давно бы так, — вымолвил старец. — Притомила ты меня, матушка...

— Каков же мой рок? — несмело спросила княгиня. — Ты пришел, чтобы исполнить... Ты знаешь судьбу мою? В чем же суть рока моего?

— Ну уж не мужа тешить, — хмыкнул Гой и, помедлив. добавил: — А княжий род продлить... Иль не жена ты князю?

— Что изрек ты, старче?! — вскричала и взмолилась княгиня. — Не ослышалась я?! Мне княжий род продлить?!

— Тебе, тетеря глухая, — проворчал птичий данник. — Не ты ли жаждала зачать наследника? Не ты ли взывала о сем ко всем богам и всем кумирам жертвы возносила?.. Теперь же эвон что слышу — минули веки Рода! Без веры богов тревожила, без сердца требы возносила...

— Без веры! — искренне призналась княгиня, стараясь схватить руку старца. — Потому и отринула! Сколько же можно просить богов о чаде?

— Вот и дождалась, — сказал Гой. — Жребий пал на тебя.

— Да поздно! Поздно! — закричала она. — Я стара! И чрево мое — пусто! Неплодородно!

— Исполнись веры, — строго вымолвил старец. — Чем старше мед, тем и хмельней, сие давно известно. И всяк ручей иссохший весной водой полнится и загремит... Возьми свой посох и ступай за мной. Боязливой рукой она коснулась посоха.

— Неужто вещий сон — знак продления рода? И посох мне явился...

— Не ведаю и ведать не желаю, — проворчал Гой, доставая из котомки железный пояс. — Я всего лишь Гой и птичий данник. Мне Вещий князь не открывал суть вещих откровений... Своих забот полно! Эвон вся русская земля хлябью стала, птицы небесные вязнут. Мое дело — увязших на крыло поднять... Подойди-ка ко мне, гусыня старая!

Княгиня, ликуя и страшась, ступила к старцу, и тот ловкой рукой опоясал чресла княгини железным поясом и не велел снимать.

Сей запрет означал, что отныне чрево княгини Ольги принадлежит только богу Роду, коего теперь в Руси называли — дедушка Даждьбог.

И священную реку Света, Великую реку Ра теперь именовали — Волга, что значило лишь бегущую воду, то бишь, ничего не значило...