Бабушка Любовь Николаевна оказалась сухой, костистой старухой, и если бы не платье с передником, Русинов бы принял ее за старика — от женщины в ней уже ничего не осталось. И голос был низкий, тихий, в нем еще до сих пор слышалась повелительность и неограниченная власть. Она была совершенно слепая, но двигалась по дому уверенной точно. Первым делом Любовь Николаевна протянула к лицу Русинова свою кофейную от старости, дряблую руку и мгновенным беглым движением ощупала лоб, нос, щеки и бороду.

— Располагайся,— проговорила она, открывая дверь в комнату за большой русской печью.— Я самовар поставлю.

Русинов поставил у порога карабин и рюкзак, огляделся: два окна в разные стороны, белая кровать без подушек, стол и большой книжный шкаф. Видно было, что здесь давно уже не жили и ничего не трогали, а лишь делали уборку.

— Здесь меня не найдут? — спросил он шепотом, и Ольга немо замахала на него рукой. Затем одними губами прошептала в самое ухо:

— У нее прекрасный слух. Молчи... Здесь — не найдут.

Ему стало щекотно и весело. Он притянул ее к себе и зашептал:

— Но мы же — жених и невеста. Можем пошептаться?

Ольга вывернулась из его рук и, открыв дверь, показала кулак.

— Ну, я побежала, Любовь Николаевна! — сказала она уже за дверью.— Спасибо!

— Беги, беги,— прогудела старуха.— Солнце встает.

Пока Любовь Николаевна кочегарила самовар, Русинов осматривал свое убежище. Зимние рамы были выставлены, а обе летние открывались, и можно было при случае уйти через палисадник либо через огород в лес — всего-то метров полтораста. По обстановке в комнате он определил, что хозяйка, видимо, всю жизнь работала учительницей: книги изданий шестидесятых годов, чернильный письменный прибор из малахита, старая настольная лампа, глобус на шкафу и сам письменный стол с зеленым сукном — все выдавало простую, бесхитростную жизнь сельской интеллигенции. А на стене висела вещь удивительная — огромная доска из березового капа, отшлифованная до зеркального блеска, так что вензеля, кудри и замысловатые узоры текстуры древесины, казалось, подсвечены изнутри и сияют золотисто-розовым цветом. В середине доски, в точности повторяя ее овальную конфигурацию, был выжжен текст — выдержка из какого-то наставления. «Не ищите камней на дне росы и не поднимайте [оных], ибо камни [сии] легки в воде и неподъемны на поверхности [ее], а [следовательно], повлекут [вас] на дно с головой... Дабы очистить росы, затворите [их], а воду пустите на нивы. И обнажатся камни и прочие [нечистые] наносы... И будет труд [ваш] тяжел, но благодарен...»

Он прочитал еще раз, вдумываясь в смысл и наставления и в сам факт существования его в этом доме. Наверняка доску эту хозяйке преподнесли в подарок к какому-нибудь юбилею. И если тот, кто дарил, старательно выжигал именно этот текст для Любови Николаевны — значит, верил, что символический смысл очищения рос поймут правильно. К своему стыду, Русинов не знал; что такое «росы», и мысль заплясала вокруг оросительных каналов, росы и реки Рось, хотя от наставления отдавало Востоком. Видимо, хозяйка была не такая уж и простая, если ей дарили такие вещи!

Русинов заметил, что за тонкой перегородкой на кухне все стихло. Только самовар шумел с протяжными, булькающими вздохами. Он заглянул на кухню — Любови Николаевны не было, а вроде и дверь не хлопала... Он подошел к окну, выходящему на веранду, и в один миг понял, что его тут не найдут никогда, потому что никогда не станут искать в этом доме. И еще понял, почему крыльцо называют красным,— вовсе не потому, что оно красивое, парадное...

Крыльцо дома выходило на восток, на восход солнца, и Любовь Николаевна, эта совершенно слепая старуха, стояла к нему лицом и встречала первые лучи, выбивающиеся из-за хребта. Точно так, как это делал Авега...

К Варге его не подпускали на выстрел, а тут Русинов сидел за столом и чинно из большого блюдца, с колотым сахаром, с черничным вареньем и лимонными конфетами пил чай. Бессонной ночи как не бывало! Он ел глазами старуху и не знал, как бы начать разговор, помня предупреждение Ольги, что Любовь Николаевна не любит рассказывать. И на самом деле, она все делала молча, несмотря на слепоту, удивительно точно находила и брала в руки нужные предметы, без промаха, наливала в чашку заварку из фарфорового чайника и кипяток из самоварного краника.

Несколько раз он уже было раскрывал рот, чтобы спросить ее, чем она занималась, откуда, из какого источника взято это наставление, выжженное на каповой доске, не трудно ли управляться ей одной, и всякий раз в последний миг останавливал себя. Он хорошо помнил тот год, прожитый с Авегой в одной квартире. «Знающий пути» тоже. не любил разговаривать просто так, за столом, на прогулке, и если Русинов заводил беседу, Авега практически не участвовал в ней, отвечая односложно, лишь бы отделаться. Он не любил говорливых людей, томился в их присутствии и страдал от обилия высказанных слов. Похоже, и Любовь Николаевна в точности повторяла рисунок его характера. К тому же попытки резко и кардинально ставить вопросы хранителям всегда давали отрицательный результат, как случилось сегодня утром при встрече с Виталием Раздрогиным. Русинов просто не удержался, боясь, что другой встречи с пропавшим разведчиком может и не быть. И сделал глупость! Объявился там, где его пока не ищут. Можно было лишь уповать на то, что Раздрогин куда-то очень спешил и потому не сможет сразу сообщить «по команде». Он хоть и вез десущий, хоть умеет неожиданно появляться в разных

местах, но не всемогущий же.

А еще Русинов пил чай и твердил себе, что он — жених Ольги, и никто больше.

Поступать следовало соответственно. С самого утра над поселком залетал вертолет. Пока сидели за столом, дважды садился и взлетал где-то на окраине, затем ушел на северо-восток, в сторону Кошгары, и вернулся часа через полтора. Сел и замолк. И наступила тревожная, выжидательная пауза.

— Тебя ищут,— вдруг сказала Любовь Николаевна и пошла на улицу.

Русинов смешался, затем бросился к окну. Старуха поставила на дорожку во дворе маленькую скамеечку и, сидя, трогала руками головки цветов. Она ощупывала их, как недавно лицо Русинова, — едва касаясь пальцами. Озноб пробежал по спине — у старухи были зрячие руки! В этот момент вертолет взревел турбинами и, скоро поднявшись, заложил круг над поселком и потянул на юг. А через несколько минут прибежала Ольга.

— Зямщица поймали! — сообщила она возбужденно.— Ужас! Оброс шерстью, как обезьяна!

— Ты видела его? — оживился Русинов.

— Да! Мы с мамой делали промывание желудка! — засмеялась Ольга. — У него острое отравление, иначе бы не поймали.

— Это он консервами!

— Не знаю чем. Потерял дар речи, не разговаривает, а только мычит, — рассказывала она. — На слова не реагирует. Короче, пациент вашего профиля. Повезли в Пермь, оттуда — в Москву...

— Больше никого не поймали? — поинтересовался Русинов, думая о серогонах.

— Нет, папа уже вернулся,— обеспокоилась Ольга. — И снова собирается в ночь. Давай-ка я тебе руки обработаю и смажу!

Он подставил ей обожженные ладони.

— Оля, может быть, мне выйти и сдаться?

— С ума сошел?

— Иногда кажется, сошел;— подтвердил он.— Все признаки психического заболевания. Так что твой папа недалек от истины: маниакальные идеи, подозрительность, поиск тайных организаций, заговоров... Все симптомы.

— Это уже серьезно! — засмеялась она.

— Помнишь, я тебе говорил, что везем сигнал — вербный мед? Теперь ты убедилась, что это не плод моей фантазии?

— Все очень странно,— проговорила она, смазывая ладони пахнущей рыбьим жиром мазью. — От тебя действительно хотят избавиться... И мой папа в том числе.

— С папой все понятно,— попробовал оправдать его Русинов.— Он исполняет свой служебный долг. К тому же боится, что сумасшедший залетный... турист увезет единственную дочку.

— Допустим, этого он боится меньше всего,— уверенно сказала Ольга. — Он знает, что я никуда не уеду.

— А если сойдешь с ума? Вместе с туристом?

— Ничего, турист уедет, а я все равно останусь... Но тот турист, которого я выберу, никогда не захочет уехать отсюда.

— Это не слишком самоуверенное заявление? — спросил Русинов.

— Нет... В нашей семье принято, что женщины выбирают себе мужей. Папу моя мама привезла из Красновишерска.— Она забинтовывала ему ладони.— А моя бабушка была замужем трижды. И всех троих мужей выбирала сама.

— В вашей семье настоящий матриархат,— засмеялся Русинов.

— Не совсем так,— серьезно заметила Ольга.— Но последнее слово за женщиной.

— Ты меня уже выбрала? — тихо спросил он и обнял ее забинтованными руками.

— Увы! Ты же уедешь,— проронила она.— Мне же придется остаться...

— Все ясно. Твой отец недоволен выбором!

— Не было выбора! — Ольга освободилась из его рук.— Это шутка!.. Просто жалко тебя отдавать в руки твоих коллег. А я выйду замуж за снежного че ловека.

— Но последнего снежного человека только что поймали! И у него острое отравление!

— Это был Зямщиц... Кстати, у него в логове нашли картинки из твоей машины. Голенькие девицы! Ничего, да? Вы чем-то похожи! — засмеялась Ольга.— Оба сексуальные маньяки!.. А я найду себе настоящего снежного человека.

— Что же, ищи,— обиделся он.— Я пойду в лес, разденусь, обрасту шерстью...

— Надо сначала сдвинуться, потом идти.

— Я уже сдвинулся,— проговорил Русинов.— Когда меня заперли в пещере. И не заметил когда...

— Кто тебя запер? — удивилась Ольга.

— Не знаю... Из меня хотели сделать такого же сумасшедшего, как Зямщиц. Только я вырвался! Но, как говорили в старину, разум повредился.— Он пове ртел пальцем у виска. — Потому мне кажется, что здесь у вас существует тайная организация, эдакий орден хранителей «сокровищ Вар-Вар». Авега из них, дядя Коля-Варга тоже. — Русинов показал на улицу. — И Любовь Николаевна... Они все жили в пещерах, как в монастыре. Потому все так странно встречают солнце. Пока не посидишь в каменном мешке, не поймешь, что значит видеть свет... А на поверхности живет обслуживающий персонал, группа обеспечения, к которой принадлежишь и ты, Оля... Ну что? Как можно расценить человека, который .выдумал это? Душевно-больной.

Ольга тихо подошла к окну, поглядела на Любовь Николаевну, «рассматривающую» цветы, затем присела на корточки возле Русинова, посмотрела в глаза.

— Прошу тебя, — умоляюще проговорила она,— никогда и никому об этом не говори! А лучше забудь все и не вспоминай этих имен.

— Значит, у меня с головой все в порядке? И это не бред сумасшедшего?

— Поверь мне, тебе опасно знать... Хотя ты прав, я принадлежу... Только не спрашивай ничего больше!.. Это не орден, не организация. Это образ мышления! Мы не такие, как все.— В ее глазах стоял страх.— Не ходи дальше. Саша! Остановись, прошу тебя!.. И лучше уезжай. Тебе все равно не дадут здесь жить. О тебе все знают'

— Ты же мне поможешь? — с надеждой спросил Русинов.

— Не смогу помочь,— сказала она тихо и уткнулась в его юлени.— Ты пробудешь здесь три дня... Потом все равно придется уходить. А в горах они тебя поймают. Если уже запирали в пещере, значит, все... Уезжай!

— Пока я не найду сокровища — не уеду,— твердо заявил он.— Тем более сейчас!

— Зачем тебе сокровища? — Ольга подняла голову.— Я же чувствую, ты не хочешь золота, камней, богатства... Тогда зачем тебе это?

Он сжал ее лицо запястьями рук — ладони в бинтах...

— Понимаешь, для меня это тоже образ жизни. Образ мышления. Я столько лет искал сокровища, столько лет жил в прошлом... Мне даже прозвище дали — Мамонт.

— Я слышала...

— От кого ты слышала? Меня называли так только близкие друзья.

— Еще в детстве,— призналась она.— Каждой весной говорили — скоро приедет Мамонт. А мне хотелось так посмотреть, что это за человек, которого боится папа.

— Но ведь я в этом районе никогда не был!

— Пока ты был далеко — тебя не трогали...

— Значит, я сейчас приблизился вплотную? — спросил он.— И сокровища где-то близко?

— Ничего не могу сказать, потому что не знаю,— проговорила Ольга.— Я просто лечу людей. И моя мама лечила... Иногда они появляются из-под земли, как дядя Коля. Пещеры высасывают из них здоровье. Любовь Николаевна ослепла возле сокровищ...

— Возле них можно ослепнуть! А потом и жить слепым...

— Ты сумасшедший!.. Мне же хочется просто житъ. как все люди.— Она чуть не плакала.— Как снежный человек...

— Я тебя люблю,— неожиданно признался он и испугался своих слов.

Она замерла, снова уткнувшись ему в колени. Потом тихо сказала:

— Уезжай... Пожалуйста... Я тебя никогда не забуду, Мамонт.

— Прости меня... Я остаюсь здесь.

Ольга медленно выпрямилась — в глазах стояли слезы.

— Если бы могла показать тебе сокровища — показала бы! Я чувствую, что ты хочешь, верю тебе... Показала бы, а ты бы успокоился и, может быть, уехал. И моя совесть осталась бы чиста... Но Атенон не позволит ввести изгоя в сокровищницу! Только ему можно...

Она оборвалась на полуслове — сказала что-то лишнее, запрещенное, и испугалась. Но это имя — Атенон — было еще одним странным и таинственным именем, прозвучавшим из ее уст, и потому Русинова подмывало спросить о нем. Кто же это — всемогущий распорядитель, способный позволять и запрещать?..

Ольга смотрела с мольбой, словно предупреждая все возможные и невозможные вопросы.

— Ничего.— Он огладил запястьями ее волосы.— Твоя совесть чиста в любом случае.

— Тебя же поймают, Саша! — сказала она с безысходностью.— А я никак не могу убедить! И все потому, что не хочу, чтобы ты уезжал!

— Спасибо тебе.— Он поцеловал ее в глаза и ощутил соль слез.

Повинуюсь року! Будь что будет!

Она дышала в бороду, и от этого горячего тихого дыхания кружилась голова. Он все плотнее сжимал руки на ее плечах и, как тогда, в каменном мешке, боялся потерять чувство реальности...

— Мне пора, — еле слышно прошептала она. — Я еще приду... Сегодня ночью. До утра...

Проводив Ольгу, Русинов не находил себе места. Она предупредила, чтобы он не выходил на улицу, и потому он метался по своей комнате от окна к окну. Потом в дом вернулась Любовь Николаевна с цветами. Набрала в вазы воды и расставила повсюду, а один букет с тремя высокими сиреневыми ирисами внесла в комнату к Русинову. Потом стала собирать на стол — было около двух часов дня.

После обеда Любовь Николаевна истопила баню — он даже и не заподозрил, что ему приготовили сюрприз,— не чаял смыть с себя пещерную грязь! Как у армейского старшины, получил у нее просторную белую рубаху, кальсоны и полотенце.

— Ступай, — велела старуха. — Пока на улице никого нет...

Он парился часа три, чуть ли не на четвереньках выползая в маленький чистый предбанник, чтобы перевести дух. Размякшая, распаренная молодая кожа на ладонях одрябла, состарилась, трещины затянулись и перестали кровоточить. В непривычной, но ласкающей тело белой одежде, умерший и воскресший, забывший, что следует опасаться людей, он открыто вернулся в дом и лег в постель, словно в детскую зыбку. Засыпая, он думал, что проснется, лишь когда услышит ее шаги, легкий шепот возле самого уха и нестерпимо нежное и вместе жаркое дыхание. Так все и случилось! Только еще волосы щекотали лицо и тонкий запах духов, перебив стойкий и неистребимый больничный дух, напоминал едва уловимую горечь свежей распускающейся березовой листвы.

— Я тебя ждал,— проговорил он, чувствуя ее губы на своем лице.

— Тише,— прошептала Ольга. — Я боюсь... Такое чувство страха... Будто гнались за мной.

— Ничего не бойся...

Он не успел договорить, прижал ее к себе и замер — за дверью послышались отчетливые нескрываемые шаги. Ольга перестала дышать. Отворяемая дверь колыхнула воздух, словно ударная волна от взрыва.

— Ольга, иди домой,— отчеканил в темноту тот, кто гнался.

Она не шевельнулась, вдавив свое лицо в его щеку.

— Ничего не бойся! — повторил громко Русинов.

— Я жду, — прозвучало предупреждение. Он пощадил все-таки их, не включил свет. Незримо выждал, пока Ольга неслышно выйдет из комнаты, и лишь затем, притворив за собой дверь, включил лампочку под потолком.

Русинов сразу понял, на кого из родителей похожа Ольга. Ее отец был высок ростом, уверен в движениях, и эту его представительность портил выцветший на солнце, вылинявший под дождями милицейский китель с капитанскими погонами. Даже не взглянув на Русинова, он вытащил из-под кровати его карабин, ловко пощелкал на пол патроны из магазина и отставил в угол. Русинов привстал и потянулся к одежде, сложенной на стуле, однако участковый отставил его и профессиональным движением рук ощупал брюки, джинсовую рубашку и куртку. Куртка его заинтересовала, и Русинов стиснул зубы — нефритовая обезьянка и кристалл!..

— Русинов, Александр Алексеевич? — спросил он, подавая ему брюки и рубашку, но не выпуская куртки.— Вы арестованы. Вот ордер!

Он прекрасно знал, что Русинов — не сумасшедший, не агрессивный маньяк и не окажет сопротивления, а потому пришел один, и пистолет в кобуре оттопыривался у него под застегнутым на все пуговицы тесноватым кителем...